Стена между нами

Стены в нашем доме тонкие до неприличия. Дом семидесятых, панель, и между моей спальней и её кухней — сантиметров двенадцать бетона, не больше. Первые полгода это меня бесило. Потом я привык. А потом, честно говоря, начал прислушиваться.

Её звали Марина. Тридцать четыре, преподаёт в музыкальной школе, живёт одна с тех пор, как от неё съехал какой-то Игорь — я знал даже это, потому что слышал, как они расставались. Некрасиво расставались, с битой посудой и словами, которые потом стыдно вспоминать.

Мы здоровались на площадке. Держали друг другу лифт. Один раз я одолжил ей отвёртку, другой раз она мне — соль. Обычное соседство, из тех, что длятся годами и не превращаются ни во что.

А по вечерам я слышал, как она живёт. Как включает чайник. Как разговаривает по телефону с матерью — всегда терпеливо и всегда устало. Как играет на пианино, когда думает, что уже поздно и никто не слушает.

И как она иногда плачет.

В ту среду я пришёл домой около одиннадцати. Сел на кровать, стянул носки и услышал через стену знакомые всхлипы. Не громкие. Она вообще всё делала негромко — будто извинялась за то, что занимает место в мире.

Я просидел так минут двадцать. Потом встал, натянул джинсы и вышел на площадку.

Она открыла не сразу. Открыла в футболке до колен, с размазанной тушью, и первое, что сказала:

— У меня музыка громко? Извините.

— У вас не музыка, — сказал я. — У вас плохо.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом отступила в сторону и молча пропустила в квартиру.

Мы сидели на её кухне, и я слушал историю, которую в общих чертах уже знал через стену. Игорь. Шесть лет. Обещания, которые он давал так же легко, как забывал. Она рассказывала ровно, почти по-деловому, только пальцы всё время крутили ручку кружки.

— Знаете, что самое унизительное? — сказала она в какой-то момент. — Я даже не по нему скучаю. Я скучаю по тому, что меня кто-то трогал.

Она сказала это и сразу отвернулась к окну.

Я не стал делать вид, что не расслышал. Просто встал, подошёл и положил ладонь ей на плечо. Она застыла. Потом накрыла мою руку своей и прижала — сильно, будто боялась, что я уберу.

Я наклонился и поцеловал её в шею, за ухом, где кожа была тёплая и пахла чем-то простым, мылом или кремом. Марина выдохнула так, будто держала этот выдох месяцами.

Она повернулась ко мне на табуретке, запрокинула лицо, и я поцеловал её в губы — сначала осторожно, а потом уже нет, потому что она вцепилась мне в футболку и потянула к себе.

Футболка у неё под руками оказалась одна, больше ничего. Я понял это, когда обнял её и почувствовал под тонким хлопком голую спину, живую и покрытую мурашками. Провёл ладонью вниз, до поясницы, и Марина выгнулась под рукой, как кошка.

— Подожди, — сказала она, оторвавшись. — Подожди, я...

— Мы никуда не торопимся.

— В том и дело, что я тороплюсь. Я боюсь, что передумаю.

Я поднял её с табуретки. Она оказалась легче, чем я думал. Обхватила меня ногами, и футболка задралась, и я нёс её через коридор в спальню, чувствуя ладонями голые бёдра.

Кровать была та самая, за стеной от моей. Я много раз слышал, как она скрипит, когда Марина ворочается без сна.

Я стянул с неё футболку через голову. Она не стала прикрываться — только смотрела снизу вверх, дыша часто, и ждала. Грудь у неё была небольшая, с крупными тёмными сосками, и когда я обвёл один языком, Марина втянула воздух сквозь зубы и вцепилась мне в волосы.

Я целовал её долго. Ключицы, рёбра, мягкий живот с белой полоской старого шрама. Спускался ниже, и она сначала свела колени — по привычке, из стыда, — а потом сама развела их, медленно, и закрыла глаза ладонью.

Она была влажная и горячая, и первое же прикосновение языком выгнуло её дугой. Марина зажала рот второй рукой, и я оторвался.

— Не надо, — сказал я. — Я тебя всё равно через стену слышу.

Она засмеялась — сдавленно, сквозь слёзы, — и убрала руку.

После этого она уже не сдерживалась. Стонала в голос, тянула меня за волосы, повторяла что-то бессвязное, и когда её накрыло, вся сжалась и держала меня коленями так, что я не мог пошевелиться.

Отпустила не сразу. Лежала, дышала, смотрела в потолок мокрыми глазами.

— Иди сюда, — сказала наконец.

Я лёг на неё сверху, и она сама завела руку вниз и направила. Вошёл я медленно, до конца, и Марина замерла с открытым ртом, привыкая.

— Господи, — выдохнула она. — Как же я...

Договорить не успела. Я начал двигаться, и слова у неё кончились.

Кровать скрипела. Та самая кровать, которую я слышал через стену полтора года. Теперь я был по эту сторону, и скрип был совсем другой — быстрый, ритмичный, и Марина подавалась навстречу, обхватив меня ногами, царапая мне спину короткими ногтями.

Она кончила второй раз, подо мной, и я почувствовал, как её сводит изнутри. Этого хватило. Я успел выйти в последний момент, и она притянула меня к себе, и мы лежали, мокрые и тяжело дышащие, и её сердце колотилось у меня под щекой.

— У тебя завтра во сколько работа? — спросила она через какое-то время.

— В девять.

— Оставайся.

Я остался.

Утром она варила кофе на той самой кухне, в той самой футболке, и мы оба делали вид, что не знаем, как теперь себя вести.

— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — А ты правда всё слышишь?

— Всё.

— И как я на пианино по ночам играю?

— И как ты по ночам играешь.

Она помолчала.

— Тогда я сегодня поиграю, — сказала. — Часов в одиннадцать. А ты приходи, если понравится.

Я пришёл.

И приходил потом почти каждый вечер — сначала через площадку, а к зиме уже и ходить никуда не надо было.