Поезд до моря
Я езжу на юг поездом. Не из романтики — просто не переношу самолёты. Тридцать два часа, плацкарт или купе, чай в подстаканнике и полки, на которых я не помещаюсь по росту.
В тот год мне досталось купе. Нижняя полка, боковых соседей нет, и поначалу я даже обрадовался, что еду один.
Она вошла в Воронеже.
Втащила чемодан, который был явно тяжелее неё, извинилась дважды, пока я его закидывал наверх, и села напротив. Лет двадцать семь. Тёмные волосы, собранные наверх карандашом. Читала что-то с телефона и почти не поднимала глаз.
Часа два мы молчали. Потом проводница принесла чай, и мы обнаружили, что у нас обоих в сумках лежат одинаковые пирожки с картошкой — она купила на перроне в Воронеже, я в Москве.
Это оказалось смешно. С этого и началось.
Её звали Аня, ехала она к морю к подруге, и у неё только что развалилась какая-то долгая история, о которой она не хотела говорить и всё равно говорила — так бывает с попутчиками, которых больше никогда не увидишь.
Мы проговорили до темноты. Потом до полуночи. Потом проводница выключила свет в коридоре, и в купе стало совсем темно, только за окном изредка пролетали фонари переездов.
— Ты спать не будешь? — спросила она из темноты.
— Не хочу.
— И я.
Мы помолчали.
— Слушай, — сказала она. — Можно я к тебе сяду? У меня полка холодная, от окна дует.
Она перебралась. Села рядом, подобрав ноги, и я накинул на неё свой плед. Плечо у неё было тёплое.
Поезд качало. За стеной кто-то храпел. Мы сидели в темноте, соприкасаясь плечами, и я очень отчётливо понимал, что если сейчас что-то сделаю, обратного пути не будет.
Она сделала первая. Повернулась и поцеловала меня — неловко, попав куда-то в угол рта, и тут же отстранилась.
— Извини, я...
Я поймал её лицо ладонями и поцеловал нормально.
Дальше всё пошло быстро и бестолково, как бывает, когда двое очень хотят и очень боятся, что кто-нибудь постучит в дверь. Она стянула футболку через голову и запуталась в ней, и мы оба тихо засмеялись, и я помог.
Под футболкой у неё ничего не было.
Я целовал её грудь, а она зажимала себе рот ладонью и всё равно постанывала — и от этого было ещё острее. Поезд шёл ровно, покачивая, и от этого качания мы прижимались друг к другу теснее, чем собирались.
Она расстегнула на мне джинсы. Я стянул с неё лосины вместе с бельём, одним движением, и она приподнялась, помогая.
Места было мало. Мы устроились так, что она села на меня верхом, спиной к столику, упираясь коленями в полку по бокам. Я держал её за бёдра, и она опускалась медленно, закусив губу, и когда вошло до конца, замерла и выдохнула мне в шею.
Двигаться приходилось осторожно — стенки в купе тонкие, а соседи за ними близко. От этой вынужденной тихости всё становилось только сильнее. Она уткнулась мне в плечо и дышала часто-часто, а я чувствовал каждое её движение так, будто оно было последним.
Поезд начал притормаживать — какая-то станция. Свет с перрона пополз по потолку купе, и я увидел её лицо: запрокинутое, с закрытыми глазами, совершенно беззащитное.
Она кончила именно тогда, под этот свет, и вцепилась зубами в мою футболку на плече, чтобы не закричать.
Я — следом, через полминуты, и она держала мою голову обеими руками.
Поезд стоял. За окном кто-то громко разговаривал по телефону. Мы сидели, не расцепившись, мокрые и оглушённые, и не могли отдышаться.
Потом поезд тронулся.
Мы лежали на её нижней полке вдвоём, еле помещаясь, и она рисовала пальцем что-то у меня на груди.
— Утром сделаем вид, что ничего не было? — спросила она.
— Не хочу.
— И я не хочу. Но так обычно делают.
— Мы не обязаны делать как обычно.
Утром мы пили чай и разговаривали про её подругу, к которой она ехала. В обед доели пирожки. Вечером стояли в тамбуре и смотрели, как за окном пошли степи, а потом — первая полоска моря, серая и далёкая.
На вокзале её встречала подруга. Аня обняла меня на прощание, как обнимают попутчиков, и ушла.
А через сорок минут написала.
Мы прожили в том городе две недели. Отпуск у нас, как оказалось, совпал почти день в день.