Второй заход

Баню мы строили четыре года. Не потому что сложно, а потому что руки доходили только в отпуск. Сруб поставили на второе лето, печь сложили на третье, а полок я доделывал уже прошлой осенью, один, под радио.

Катя всё это время ворчала, что вместо бани мог бы быть нормальный отпуск на море. А когда баня наконец затопилась по-настоящему, первая же и сказала:

— Всё. Море отменяется. Я отсюда не вылезу.

Мы женаты одиннадцать лет. У нас двое детей, ипотека и та степень привычки друг к другу, когда уже не надо договаривать фразы. В сентябре детей забрала тёща — на две недели, к себе, в город. И мы остались на даче вдвоём впервые за очень долгое время.

Первый вечер мы проспали. Просто отрубились в девять, как убитые.

А на второй я затопил баню.

Она пришла, когда каменка уже гудела. В халате, с полотенцем через плечо, с волосами, собранными наверх кое-как, в узел. Села на нижний полок, подтянула колени и сказала:

— Господи, как хорошо.

Мы сидели молча минут десять. В бане вообще хорошо молчать — жар не располагает к разговорам. Пот выступал, стекал, дерево пахло смолой, из угла тянуло эвкалиптом от запарки.

Потом Катя стянула халат и легла на живот.

— Отхлестай меня, — сказала она в полотенце. — По-человечески, как папа умел.

Я взял веник из таза. Он был тяжёлый, напитанный, горячий. Я обмахнул её сверху — нагнал жар от потолка к пояснице, — и Катя охнула.

— Ещё.

Я прошёлся по спине. По лопаткам, вдоль позвоночника, по пояснице. Она вздрагивала и подставлялась. Я спустился на бёдра, на икры, и она развела ноги чуть шире, чтобы удобнее было.

Я не сразу заметил, когда это перестало быть просто баней.

Кажется, в тот момент, когда я положил ладонь ей на поясницу, чтобы придержать, и она под рукой прогнулась. Не так, как прогибаются от веника. По-другому.

Я убрал веник. Провёл ладонью по мокрой спине, вниз, по ягодицам, и Катя не сказала ни слова — только дышала в полотенце, глубоко и медленно.

— Кать.

— Не останавливайся.

Я сел рядом на полок. Она перевернулась на спину. Волосы у неё растрепались, лицо было красное от жара, и по груди, по животу, по бёдрам текли капли.

Я наклонился и слизнул одну с ключицы. Солёную.

Она притянула меня за шею и поцеловала — так, как мы не целовались, наверное, года три. Не чмок перед работой, а по-настоящему, долго, с языком, как в двадцать лет на её съёмной квартире.

В бане жарко, и всё происходит медленнее — тело тяжёлое, движения ленивые, и от этого каждое прикосновение чувствуется втрое сильнее. Я гладил её грудь, и она была горячая и скользкая, и Катя выгибалась мне навстречу.

Я спустился ниже. Целовал живот, который родил мне двоих, с растяжками, которых она стесняется, а я люблю. Развёл ей колени и устроился между ними.

Она застонала сразу — громко, в голос, потому что в бане можно.

Я знал её тело наизусть. Знал, где надо медленно, а где быстро, знал, что она начнёт тянуть меня за волосы за полминуты до того, как кончит. Всё так и вышло. Она вцепилась мне в затылок, задышала часто-часто, и её выгнуло на полке дугой.

— Стоп, — выдохнула она потом. — Стоп, всё, я сейчас сварюсь. В озеро.

Мы выскочили в темноту, в сентябрьскую сырость, и с разбегу — в чёрную воду. Ледяную настолько, что перехватило дыхание.

Катя завизжала, и я тоже заорал, и мы барахтались там, ошалевшие, хватая ртами воздух, и хохотали как ненормальные.

А потом она обхватила меня в воде ногами и сказала:

— Не вылезай пока. Я хочу здесь.

Вода была ледяная, а она внутри — обжигающе горячая. Такого контраста я не чувствовал никогда в жизни. Я держал её на весу, и она двигалась на мне медленно, и её волосы плавали по чёрной воде, и над нами было столько звёзд, сколько в городе не бывает.

Долго мы не выдержали — замёрзли. Вернулись в баню, и там, на нижнем полке, уже согревшись, доделали начатое как следует. Она встала на четвереньки на полотенце, и я входил в неё сзади, и полок скрипел, и пар шёл от наших спин.

Кончили мы почти одновременно — редкость, которую за одиннадцать лет можно пересчитать по пальцам.

Потом лежали в предбаннике, укрывшись одним пледом, и пили чай из термоса.

— Знаешь, — сказала Катя, — а ведь я на тебя всё это время злилась. Четыре года. Думала — вот, лучше б съездили куда-нибудь.

— А сейчас?

— А сейчас думаю, что ты молодец. — Она помолчала. — Только второй заход давай не сегодня. Я ноги не чувствую.

Второй заход был утром.